76. Николай Медведев. «Живое Мясо»

Предмет №1: Тетрадь: общая, с клеенчатой обложкой, лежит в четырех метрах от тела; направление — северо-запад.Большой заголовок:

ЖИВОЕ МЯСО

Жаркий летний день и я иду по улице, а желтые дома покрыты пылью. У стены сидит нищий с протянутой рукой, и она, из-за, темно-коричневой грязи, похожа на теплую котлету. Несколько мальчишек стоят на другой стороне улицы и показывают на него пальцем. Они громко разговаривают и смеются над его лохмотьями, а солнце бьет в них своими лучами, но они не замечают этого. Я подхожу к нищему и даю ему пять копеек. Он молча берет деньги и даже не поднимает головы. Пожав плечами, и стараясь не смотреть на мальчишек, я иду дальше, но скрипучий голос нагоняет меня. «Сколько времени?» — я смотрю на руку и вспоминаю, что у меня нет часов — я их продал еще позавчера. Сердито оглянувшись, я говорю «Я, кажется, оставил часы дома» и иду прочь. Тихий смех нищего шелестит мне вдогонку.

Я сижу в своей комнате. Там солнечно и пусто. Косые лучи скользят по стенам и вязнут в темно-серой тени рассохшегося шкафа. Я сижу в кресле и курю. У меня почти совсем не осталось денег — а я еще подал этому нищему с въевшейся в ладонь грязью. Мне становится досадно, и я начинаю думать, как получить деньги. Можно пойти в союз и занять десятку у редактора. А он скажет: «Как же так, милый мой! Вы мне еще не вернули прошлый долг и опять занимаете!». Или он скажет: «Послушайте, у меня с собой только три рубля, я не могу одолжить вам». А может быть так: «Вы бездельник и ничего от меня не получите!». Мне неприятно осознавать то, что у меня нету денег. А тут еще этот нищий! Внезапно меня охватывает порыв: нужно написать рассказ про него! Пусть у нищего будет богатая родня, с которой он из гордости не общается, и теперь он вынужден просить подаяние. Тысячи сцен и диалогов мечутся у меня в голове, и в возбуждении я беспокойно поворачиваюсь в кресле. Это будет настоящий шедевр! А многие мои знакомые считают, что я уже не способен написать гениальную вещь.

Мне нужно писать, но я совершаю массу бессмысленных поступков — хожу по комнате и бесцельно открываю и закрываю с грохотом ящики стола, и он яростно хрипит под моим напором. Потом я кидаюсь к двери и закрываю ее на два оборота. Замок металлически щелкает — и теперь никто не помешает мне. Я сажусь к столу и пододвигаю к себе чистый лист. По улице за окном катится стеклянный звон и ругань — это мешает мне сосредоточиться, и я с нетерпением жду. Наконец все утихает. Я хватаю перо и пишу — «Нищий сидел у стены и руки его были покрыты темной въевшейся грязью». Но тут в коридоре начинают громко ругаться соседи и я, отодвигаясь от стола, снова закуриваю. По крыше дома напротив ходят два человека — они показывают друг другу на трубы и что-то говорят. У одного из них в руках конторская папка, а другой одет в белую косоворотку. Мне становится неприятно смотреть на них, и я закрываю глаза. В голове у меня вспыхивают образы нищего человека — вот он сидит под дождем, а мимо проходит дорого одетая публика. Заливисто хохочет дама. А вот его выгоняют из парка. У сторожа мясистое лицо, а метла отделана слоновой костью. «Это заслуженный дворник» — думаю я и медленно засыпаю.

А просыпаюсь от стука в дверь. За окном дома уже не желтые, а грязно-серые от сумерек и мне неприятно, что я потерял целый день. Я встаю, а кресло изумленно вскрипывает и качается, пока я иду открывать дверь. За порогом стоит нищий и тихо смеется. На коричневой голове у него белый пух. Мне непонятно, как он нашел мою комнату, но нищий проходит вглубь и садится в мое кресло. В нерешительности я останавливаюсь перед ним и мне видно, какие у него гнилые желтые зубы — а он продолжает тихонько посмеиваться. На меня нападает какая-то апатия — я не могу вымолвить ни слова и только смотрю на него. Наконец он говорит мне: «Садитесь, молодой человек» — и я сажусь прямо на пол. Он смотрит на меня сверху вниз и со свистом втягивает воздух. По его шее ползет жирная блоха. «Тюк!» — говорит он и постукивает пальцами по подлокотнику. Мне становится неудобно, и затекают ноги. «Что вам нужно?» — говорю я наконец и апатия медленно спадает. Что этот оборванец делает у меня в комнате? «Ничего — отвечает нищий, качая головой, как китайский болванчик — Ничего. Выйди из комнаты».
Странно, но я почему-то выхожу и закрываю за собой дверь. Мне слышно, как нищий возится там. Некоторое время я стою в коридоре и смотрю на обои. Они в жирных разводах и я почему-то вспоминаю, как нищий сказал «Тюк!». «Тюк!» — говорю я сам себе и почему-то пугаюсь собственного голоса. Из своей комнаты выходит соседка. Она склочная и отвратительно любопытная женщина в застиранном старом халате; все время распространяет запах горелых котлет, а мне это очень не нравится. На голове у нее грязная тряпка. «С кем вы разговариваете?» — спрашивает она. «Ни с кем, здесь никого нет. Никого» — зачем-то повторяю я. «Но я же слышала, что вы с кем-то говорили» — продолжает настаивать она, а я смотрю, как у нее прыгает лошадиная челюсть. «Нет» — отвечаю я — «Нет. Вам показалось». И она постепенно втягивается в свою комнату. Сначала исчезает одна нога, потом вторая, а корпус все еще висит в коридоре, но затем тоже вползает внутрь. Последним исчезает черный настороженный глаз. Это выглядит так противно, что мне хочется закричать. Сколько я буду еще стоять здесь? Я начинаю понимать весь абсурд своего положения. Скорее, в комнату, пока этот проходимец ничего не украл! Я толкаю дверь и захожу внутрь. Сразу же становится видно, что никаких ценных вещей не пропало. Нищего нет в комнате, а окно закрыто изнутри. Куда он мог деться? На столе безучастно лежит лист бумаги, на котором написано «Нищий сидел у стены и руки его были покрыты темной въевшейся грязью». В комнате темнеет. Может быть, он приснился мне? Конечно, приснился! Иначе я бы не стал вести себя так нелепо — слушаться какого-то негодяя и еще оставлять его в своей комнате. Смех наполняет и душит меня, давясь им и качая головой, словно китайский болванчик, я включаю свет. Я оборачиваюсь и сразу вижу нищего проходимца — он стоит за ширмой, грязной спиной ко мне. «Эй, вы!» — говорю я — но он не оборачивается. Я подхожу к нему, и меня начинает бить дрожь, потому что теперь мне ясно видно - он не стоит, а именно висит между ширмой и шкафом. Все очень тихо. Мне кажется, что мебель удивленно вытянулась. «Тюк» — говорю я и почему-то вспоминаю, как смеялись мальчишки. Я сажусь в кресло и закуриваю, щурясь на труп, который покачивается от сквозняка, будто смеется, и теперь я слушаю как поскрипывает веревка. Скоро я ловлю себя на том, что тоже тихонько покачиваюсь в кресле взад и вперед в такт самоубийце, и я начинаю думать — теперь начнется канитель с управдомом, милицией, соседями. Меня охватывает злость. А может быть, он не умер? Я подхожу к нему сзади, почему-то зажав себе рот рукой, и чувствую, как мои пальцы оплетают челюсть и впиваются в щеки — мне даже становится больно. Я перевожу взгляд на его голову — и там снова ползет жирная блоха. Может быть, это та же самая? Я не знаю этого, но мне делается противно. Брезгливое раздражение снова охватывает, кажется, всю комнату. Мне видится, будто мебель дрожит в отвращении, а ширма жалобно вытянулась и я чуть-чуть отодвигаю ее. «Вот сволочь!» — говорю я нищему и сажусь на кровать. Все произошедшее очень нелепо, и даже глупо. «Да, именно глупо!» — говорю я вслух и начинаю представлять, как я буду объяснять управдому и в милиции, что здесь произошло. Мне становится до судорог мерзко оттого, что незнакомые люди в сапогах, начищенных черной ваксой буду заходить ко мне в комнату, скрипеть по рассохшемуся паркету и громко разговаривать. И может быть даже смеяться.

Тут я вспоминаю, что с самого утра ничего не ел и сразу начинаю чувствовать острый голод. У меня даже дрожат колени. Я подхожу к шкафчику, где я обычно держу еду — но там пусто. Я пересчитываю деньги — у меня еще хватает на колбасу и табак. Это придает мне уверенности в себе — в конце концов что с того, что кто-то повесился у меня в комнате, ведь всем ясно, что это просто сумасшедший старик и больше ничего. В милиции я скажу, что он пришел за подаянием, а меня позвали к телефону. А пока я ходил, он повесился. Я не при чем тут. Настроение мое улучшается, и я уже благосклонно гляжу на труп, и мне даже становится немного жалко его. Я думаю о том, что нужно бы снять его, но тут же вспоминаю, что придется положить его на кровать. Нет, пусть висит, а то еще подумают, что это я его удавил. А что если решат, что я его задушил, а потом специально подвесил? В беспокойстве я хожу по комнате, а нищий все поскрипывает и поскрипывает веревкой. Это раздражает меня, и я в бешенстве захлопываю окно, а висельника закрываю ширмой. От этого усилия у меня темнеет в глазах, и я решаю, во что бы то ни стало сначала поесть. Я надеваю ботинки, и, стараясь не смотреть в сторону ширмы, закрываю дверь. В коридоре никого.

Я иду в магазин, надменно глядя прямо перед собой, и сжимаю зубы. Спазмы в желудке у меня страшные и я еле сдерживаюсь, чтобы не застонать. От этого у меня прямая и жесткая, словно у памятника, походка.

Я захожу в магазин и стразу же становлюсь в мясной отдел. Вокруг меня стоят и двигаются множество людей с жирными глазами и красными лицами. Они тяжело дышат и смотрят на куски мяса. Я тоже смотрю на витрину и вижу, как по говяжьей вырезке ползет зеленая муха. «Тюк» — говорю я сам себе и думаю, как бы труп не протух у меня в комнате. Наконец подходит моя очередь, и я становлюсь перед красным продавцом. Он одет в белый халат с какими-то желтыми пятнами, и от него нестерпимо пахнет кровью. И между нами происходит следующий разговор:

Я: Взвесьте мне, пожалуйста, двести грамм говядины.
Он: И как он тебя нашел?
Я: Простите, что?
Он: Я говорю — что-нибудь еще?
Я: Нет, все, пожалуй.
Он: В могиле он станет мясная масса.
Я: Что вы сказали?
Он: Я говорю — встаньте в кассу!
Я: Д-да… Скажите, а мясо свежее?
Он: Свежее, чем в комнате у некоторых!
Я: Простите?
Он: Я говорю — комбинатное, свежее некуда.

«Глухой какой-то!» — говорит желтая старуха за мной в очереди, и они с продавцом смеются, а я, неприятно улыбаясь, иду в кассу. Глаза у старухи слезятся, но все равно видно какие они злые. У кассы я замечаю, что у меня остаются деньги на бутылку водки. Я покупаю ее, и понимаю, что мне страшно возвращаться, вот так вот просто, к себе в комнату, где висит этот грузный и нелепый труп. Поэтому я забираю ее с прилавка и еду на трамвае к своему приятелю Михаилу Степановичу. В трамвае страшная давка, все кричат и ругаются друг с другом, а некоторые даже просто так, в воздух. Все это страшно раздражает меня, и я схожу с трамвая с искаженным от злости лицом.
Я прихожу к Михаилу Степановичу. Он встречает меня в коридоре и мы выпиваем бутылку водки, закусывая говядиной. Потом он достает настойку из каких-то грибов и долго и радостно смеется. Этот Михаил Степанович – очень странный человек. Все прошлое лето он делал скульптуру из велосипеда. Это же просто смешно! Он интересуется очень многим. Сегодня он мне рассказывает про самоубийц. Как будто нарочно!И я начинаю его ненавидеть. У него выходит, что все самоубийцы. Он называет людей «живым мясом».Он говорит это, смотрит на меня и разражается неприятным смехом. На стене у него картина - висельник за ширмой. Он говорит, что сам нарисовал ее.
Прочь отсюда! И наскоро попрощавшись, я выхожу на улицу. Летий вечер душит меня, но бисер фонарей освещает дорогу и вскоре я уже подпрыгиваю в креслице валкого трамвая. Домой. Домой.

Когдя я ушел, Михаил Степанович тащетельно запер дверь, подошел к старому бюро и стал, поминутно сверясь с какой-то бумажкой, что-то рисовать на стене. Постепенно из легких и почти невесомых штрихов получился горбатый контур висельника. Осмотрев свое произведение Михаил Степанович весело расхохотался и снова подошел к ухнувшему бюро. Из ящика он достал клеенчатую тетрадь и записал там:

«Картина ему не нравится. А у самого в комнате труп висит.
Вот, впрочем, что у нас сегодня:
7 5 9 8 5 0 3 5 6 5 8 3
4 3 6 4 8 9 7 0 3 8 5 9
0 9 8 7 6 5 4 3 4 5 5 8
1 0 9 4 5 7 4 5 6 8 3 7
1 0 9 2 8 3 7 4 6 5 4 7»

Покончив с этой записью, Михаил Степанович осторожно обошел мое кресло, стараясь не коснуться его и подошел к другой стене. На обоях висела грязная тряпка и когда Михаил Степанович сорвал ее, стал виден сложный символ, написанный прямо на обоях синей масляной краской. Усевшись на пол по-турецки и не сводя с него глаз Михаил Степанович запел:

Мясистое мясо мясные мяса
Мясистые речки мясные леса
Мясистое тело и мысли мясные
Мясистые вещи в мясистой квартире
Мясо живое ест мертвое мясо
Время ест мясо к часу от часа
Видится небо мясу мясным
Кажется мясо мясу своим

Постепенно его голос переходил не то в «Ууууууум», не то в «Ооооооом» и через некоторое время Михаил Степанович исчез, а единственным звуком в квартире стал торопливый бумажный шелест.

Я поднимаюсь вверх по лестнице и отчетливо чувствую, как у меня дергается векоПросто удивительно, насколько напряжены мои нервы. Неожиданно появляется соседка и я снова смотрю на ее лошадиную челюсть и чувствую запах горелых котлет, и это становится теперь совсем невыносимым и я со стоном закатываю глаза.«Вас там дожидается какая-то женщина».Ну при чем тут женщина? Она тяжело дышит и смотрит на меня. «Не знаю, с час уже ждет».

Это какое-то мучение.Я прохожу через вывихнутый коридорный сустав (соседка остается наблюдать из комнаты так, что мне видно в зеркале половину ее лица: нос, глаз и губы) и вижу какую-то темную глухую тень скрюченную в углу и слышу запах нищеты. Я останавливаюсь напротив нее и молча жду — что произойдет дальше. Пол качается у меня под ногами. На свет выходит одетая в отрепья женщина и смотрит мне прямо в лицо. Я прислоняюсь к стене, я слышу : «Мой муж – что-то такое, неразборчиво - и не нужно отворачиваться…». Хотя я и не думал отворачиваться — наоборот, прилив радости, бодрости и сил охватывает меня всего! Как, это его жена! Значит мне не нужно будет возиться с милицией и управдомом, с соседями! О, какое это счастье… Я даже немного не верю и тру глаза. Но женщина не рассыпается, а продолжает стоять передо мной в и нервно теребит в руках гнилой кусочек материи, в котором я с трудом и с ужасом узнаю носовой платок. Я путаюсь в словах и восклицаниях «Да, конечно! да, здесь!». В припадке веселости я сильно сжимаю ладонями лицо. Она заходит и только здесь я говорю ей с претензией: «Он вот, он повесился, и почему-то у меня в комнате». Совершенно неуместны мои вывернутые руки, как будто я собираюсь пуститься в присядку… Но куда прикажете их девать? И я чуть-чуть заикаюсь. Я жду грохота, взвизгов, истерики и заранее мну в кармане бумажный рубль (какая пошлость), но ничего этого нет. Она только опускает глаза и говорит «Вы знаете, он был удивительный человек».
Я молчу. Нищий не кажется мне удивительным человеком. Более того — он кажется мне чрезвычайным пошляком. Она продолжает «Теперь, если вы не возражаете, я бы хотела… В общем, вы не могли бы -?»
Я все понимаю и молча выхожу в коридор, где волна радости обрушивается не меня с новой силой! О, это неимоверная легкость! Я глупо ухмыляюсь и грожу пальцем своему отражению в темном окне. Если бы кто-нибудь заглянул с улицы, он бы решил, что здесь живет сумасшедший! Но меня это совершенно не беспокоит и я отплясываю вприсядку перед треснувшим мутным зеркалом. Затем, погуляв некоторое время скрипучему коридору и выкурив папиросу я решительным шагом направляюсь к себе. «Живые, в конце концов, тоже требуют к себе внимания!» — хочу закричать я — «Забирайте вашу падаль и уходите!». Просто удивительно насколько может быть бестактен внезапно счастливый человек.
И тут меня останавливает тишина.Так страшно тихо не бывает в помещении. Перед дверью я замираю с поднятой для стука рукой и не могу пошевелиться словно налетев на непреодолимую преграду. Волосы шевелятся у меня на затылке. Наконец я открываю дверь, как-то неестественно, боком, она страшно скрипит и я вижу краешек присевшего от ужаса стола, открытый в немом протяжном крике буфет, искаженное дрожью окно, и в нем мое скошенное отражение. И еще жену нищего, тихонько покачивающуюся рядом с мужем за перепуганной ширмой.
Вполне вероятно, что со мною сделалась истерика, потому что потому что я развернулся и ни слова не говоря понесся на улицу и долго бежал в темноте.

Я сажусь на поребрик и долго ни о чем не думаю.Постепенно наступает ясность. Я смеюсь и сажусь с протянутой рукой, и она, из-за, темно-коричневой грязи, похожа на теплую котлету.
Конечно, теперь уже никто мне не поверит.Все ясно.

Предрассветный лес наваливается на меня сырой тяжестью, но земля еще теплая после жаркого дня. Я ложусь на землю и слушаю лес. Где-то вдалеке скороговоркой стрекочет дятел, а высоко в розовых с голубым небесах поет жаворонок. Я всхлипываю и плачу в голос, громко, и мне очень, очень холодно. Пытаясь согреться, я подгребаю теплую землю к себе.
И еще.
И еще.
Тетрадь отбросить подальше.
Все.