Третий конкурс рассказа журнала «Чайка»

– А дедушка мой в медведя умеет оборачиваться, – сообщила Аленка, вплетая ромашку в венок.
– А поглядеть? – спросил Сашка.
Девочка отвлеклась от венка, посмотрела укоризненно:
– Разве в городе можно? Вот если бы в лесу… – Аленка вздохнула и наклонила голову, выбирая новый цветок. Толстая коса соскользнула с плеча; кончики синей ленты, обвивавшей светлые волосы, перепутались с зелеными стеблями.

Мужчины в ее доме не переводились. Причем не какие-то там замухрышки, а видные, представительные, чем-то даже на киноартистов похожие. От них всегда пахло дорогим одеколоном. А то, что он дорогой я от матери как-то услышал. Были мы однажды с ней в магазине ТЭЖЭ на Литейном, я ей и скажи:
- Тут пахнет прямо как от тех мужиков, что к тете Риве ходят.
А мать мне:

Я с самого начала должен был бы понять, что эта страсть – не естественной природы. Она была как наваждение, как болезнь, сплошное помутнение рассудка. Конечно, говорят, что в любви так и должно быть, а если иначе – так это, мол, и не любовь вовсе. Но я вам скажу: такого со мной еще не бывало.

На втором этаже тихо скрипнула дверь, и на лестнице раздались шаги спускающихся влюбленных. Хозяин на время оторвался от “излюбленного” занятия – протирать фужеры и кружки – и обернулся к новой счастливой паре.
- Уже уходите? – в карих глазах владельца мотеля отразилось довольство.

По четвергам Дженни не могла работать, слова не складывались и все валилось из рук. Это был особый день, когда приходил почтальон.
- Ну, что ты так долго, - проворчала она, открывая дверь, - Давай уже, - она протянула руку.
- Да, как обычно мадам, не раньше, не позже, - улыбнулся почтальон, отдавая ей конверт.
Схватив конверт, она ничего ему не ответила и захлопнула дверь.

Хотя и хорошо она провела время на недельном семинаре, было приятно вернуться домой, особенно в вечер под воскресенье. Она сейчас попьет чайку, поставит фильм (больше ни на что сил все равно не хватит – даже на книгу) и выпадет сознанием из течения своей жизни на каких-нибудь два часа.

В сущности, каждый человек достоин жалости.
- Представь, - говорит Гольдинский, - ты готовишься, скажем к шахматной игре: изучаешь дебюты, анализируешь партии выдаюшихся мастеров прошлого, занимаешься общефизической подготовкой...
"Это аллегория", - понимаю я.
- Вспоминаешь собственные успешные... гм... комбинации, встречи и ошибки...
Гольдинский зануден.

Валерия

Певица грациозно застыла в глубоком поклоне. В контровом свете прожектора узкое красное платье очертило силуэт изящной женской фигуры, напоминающую деку виолончели. Концерт памяти А.Н. Вертинского подходил к концу. Аплодисменты, атмосфера легкости и восторга опиумным угаром захватили мои чувства, превратив в экзальт будничную гастроль утомленной певицы.

Конечно, я хорошо Вас помню, помню Ваш взгляд, подозрительный и одновременно дружелюбный, помню нашу беседу. По субботним вечерам в Старом Кафе всегда людно, вот официант и подсадил меня к Вам, не раздумывая. Официант отодвигает стул, я плюхаюсь на него, складываю костыли, поднимаю глаза… Тут-то и встречаю Ваш взгляд. Удивительный взгляд. Жажда познания, справедливости, страдания, а за всем этим притаился дикий зверь.

Каждую осень элитная молодежная тусовка нашего города устраивает грандиозную вечеринку. Так называемое открытие сезона, прямо как у охотников. Ну да, похоже, конечно. «Дичи» на этой сходке – завались, самые престижные женихи и невесты это мероприятие не пропускают. Только и успевай «отстреливать»!

Ольга открыла дверь и уткнулась в Павла. Он осторожно взял ее за плечи, отстранил со словами:
- Так можно войти?
- ...Я должна идти.
- Не ждала?
- Нет, ты ведь даже не позвонил.
- Хорошо, иди.

Павел развернулся и быстро начал спускаться по лестнице.
- Я позвоню тебе.
- Угу, звони, - вполголоса пробурчал Павел. – Да, и ты должна была идти, - добавил он уже с шестого этажа чуть громче, так, что она услышала.

- Среди миров, в мерцании светил
Одной звезды я повторяю имя.
Не потому, чтоб я ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими

И если мне сомненье тяжело -
Я у нее одной молю ответа.
Не потому, что без нее темно,
А потому, что с ней не надо света.

Голос Алешки, глухой и проникновенный, заставил Свету зажмурить глаза, чтобы отогнать непрошеные слезы.

Джек

- Джек, дружище, не хочешь сходить с нами вечером в бильярд?
Это Славик. Легкомысленный парень неуемного азарта. Говорят, неплохо играет в пул. Почему-то считает меня своим другом, хотя я ни разу не давал ему повода так думать. Впрочем, обратного тоже не доказывал.
- А «с вами» - это с кем?
- Ну со мной, и с Иркой. Потусуемся втроем.

В дверь шикарного люкса раздался стук:
- Обслуживание в номера!
- Не заперто! – Светлана и Данил сидели в джакузи, попивая шампанское, и дожидались заказа. Официантка принесла булочки, сыр, очищенных креветок и еще одну бутылку «Кристалла». – Поставьте тут, рядом, - Света, подгребая одной рукой, приблизилась к тарелкам. – А сыр у вас какого сорта? Местный?

РУССКИЕ ГОРКИ

"Возок остановился у кованых ворот усадьбы. Молодой черноусый возница спрыгнул с облучка, потопал щегольским сапогом, словно устраивая ступню удобней, вытащил из возка меховую полость и встряхнул её, осевший снег взвился искристым роем..."

Она старалась не обращать внимание на звуки из коридора, но когда он заглянул в комнату, сделать вид, что его не замечает, она не могла.
- Привет! Пишешь?

Кабинет истории строго говоря, кабинетом вовсе не был. От и до он напоминал мою комнату в те давние времена, когда я еще жила в деревне: стены, оклеенные бумаж-ными обоями в цветочек; кресло у распахнутого окна, покрытое пледом; комод, круглый стол…

Столик открытого последние дни летнего кафе стоял в тени пожелтевших деревьев.
− Машка, принцев не бывает! Пойми, наконец, − Анюта продолжительно вздохнула, осторожно вытащив нагревшуюся ложку из чашечки с кофе. − Пора бы тебе уже уяснить это.
− Знаю, − неохотно призналась я. − Но так хочется верить!

В старом доме, под ступенькой деревянной лестницы, помнящей огромное множество разных шуршащих и шелестящих подошв, с незапамятных времен жил Скрип. Когда-то он был молчаливым и задумчивым. Днями, неделями, годами он думал обо всем на свете и молчал. Думал и молчал, молчал и думал. В доме слышались чьи-то голоса, разные люди сменяли друг друга; а Скрип все молчал.

Верховой дромадер, купленный втридорога в Дамаске и названный Адамом, оказался больным. Торговец обманул меня, сказав, что Адам на своих длинных ногах довезет хоть до самого Рая. В считанные дни единственный горб верблюда, упругий как женская грудь похудел и опал, стал похожим на собачье ухо. Поначалу Адам резво бежал, раскачиваясь так сильно, что меня мотало из стороны в сторону, но быстро ослаб.