40. Михаил Рабинович

Мимо меня из газеты смотрит бритая Бритни.
Чувства мои задеты, сердце мое разбито,
уши мои дугою, насморк из носа хлещет.
Бритни, да что с тобою? Похожа теперь на Лещен-
ко и слегка на Шаова. Но всё же ищу, волнуясь,
в газетах, опять и снова, кудрей твоих волну я.
Да хоть бы с густой косою, в прозрачных как небо шортах.
Бритни, да что ж такое? Нет, в мире неладно что-то.
Под фотографией буквы. Руки трясутся в такт им.
Да правда ли это, будто Бритни постриглась так-то?
Как-то печально в мире. Мимо ристалищ и Рима,
прямо к седалищу Спирс движемся неумолимо.
Такой из-за Бритни хаос уже не поможет Сорос.
Нам всем лишь одно осталось следить, как растёт там волос.

****

Японская любовь дарована японцу, когда он не один, когда японцев два, –
друг к другу устремясь, как Фудзияма к Солнцу, над островом летят, заметные едва.
Есть в паспорте печать: мол, так и так, японец. Женат и не женат другая есть печать.
Их главная река ревёт, а также стонет, за всё, япона мать, придётся отвечать.
Давай, японец, жми, ласкай свою подругу – такой же, как и я, но всё-таки другой:
раскосые глаза, взгляд цепкий и упругий, ты тянешься к груди разнеженной рукой.
От жизненных утех разбухнет иероглиф, туда или сюда – японцам всё равно.
Кто двигает людьми – несчастный случай? Бог ли? Взгляни на потолок, на даму и в окно.
Там звёзды сыпят рис, японский мирный трактор гудит на посевной, гори, огонь, гори,
там к запуску готов космический реактор – реши судоку там, ряд цифр не повторив.
Залётный космонавт целуется с вольтметром: то лампа подмигнет, то – глаз за тенью век.
Цунами улеглось, лети под тёплым ветром. Вы были так близки – парсек, ещё парсек…

***

я иду себе иду
молча
у прохожих на виду
сволочи
поправляю внешний вид
взглядом
у меня душа болит
гады
а я ведь в сущности такой
милый
и иду маша рукой
мимо