86. Zeylar. «Супружница Бетти, скучающий сатирик, и очень весёлые похороны»

Бетти своим удручающим видом задевала Пита. Свои нынешние неуспехи на работе он связывал именно с ней, с её тоскливо-удручающим видом. Опущенные уголки губ Бетти были готовы в любой момент опуститься ещё ниже, чтобы разразиться безудержным плачем, вызывающим в голове Пита страшные, суицидальные мысли. Постоянное ожидание неприятностей, причём всяческих, сделало Пита настоящим неврастеником. Чаще желаемого он забегал в ванную комнату, пытаясь за мыльной, пенистой жидкостью спрятаться от жены, её убийственного взгляда, наполненного депрессивной тоской и разбавленного тошнотворной, слезливой мутью. Атмосфера в доме была мерзкой и невыносимой.
Тёплая ватная расслабленность тела, создаваемая горячей водой в ванной комнате, моментально пропадала от нудно стекающих капель воды, возникавших в не-докрученной, не-довинченной, короче – недоисправленной системе водоснабжения дома.
Их капельное, монотонное звучание в чугунном умывальнике вызывало у Пита приступы настоящей мигрени. Выскакивая из ванной комнаты совершенно голым, Пит, со следами пузырчатой пены, отправлялся за таблетками пенталгина, которые лежали на кухонном подоконнике в большой картонной коробке из-под обуви, принадлежавшей его супружнице. Затем сразу же, не смывая с себя пены, он бросался на широченный, застеленный ковровой дорожкой диван, и засыпал мертвым сном, примеряя на себя ощущения еще неизведанной смерти.
Состояние Бетти было просто невыносимым, даже хуже его приступов головной боли, случавшихся с ним обычно в ванной комнате.
Иногда он скрывался от убийственного взгляда жены на балконной площадке, облокотившись на холодные, ажурные поручни. Вынимал папиросы (а иногда и сигареты) завалявшиеся в карманах пиджака, куртки, и единственной в его гардеробе полосато-синей пижамы, купленной ему ещё покойной мамой на его сорокалетие. Курил нервно, одну за другой, не замечая их количества и качества, посылая в сторону ближайших соседей противные запахи табачного дыма, выходившие из его крупного, мясистого рта мутными, серыми колечками.
Будь у Пита быстрые ноги, они давно бы унесли его грузное тело далеко, подальше от дома, где давно обосновалась атмосфера убийственной, беспросветной депрессии.
Взгляд Бетти, который Пит тоже называл убийственным, никогда ею не маскировался, как это делалось в приличных домах приличными дамами, прибегавшими к услугам опытных психологов.

Однажды Бетти удивила Пита, поднеся к его серым, выпуклым и очень близоруким глазам дефицитные, дорогостоящие, купленные у перекупщика билеты на концерт популярного юмориста, собиравшего в столичных городах переполненные залы.
Отложив намеченные на этот вечер дела, Пит и Бетти отправились на концерт, надеясь хоть с помощью профессионального сатирика вернуть в опостылевший дом доброе, непринужденное расположение духа, которое, по словам психологов, приносит жизни сплошное везение.
«Должна же печаль в нашем доме, куда-то… когда-то исчезнуть» – размышлял Пит, произнося в слух: – Заканчиваются же когда-то у приличных людей чёрные полосы их жизни!
Ожидания Пита и Бетти совсем не оправдались. Длинный, высушенный как вобла сатирик, никак не попадал со своими желчными шутками в резонанс с атмосферой зала.
Зрители не желали работать мозгами, они хотели только расслабляться. Они надеялись, что даровитая столичная знаменитость поднесёт им за их собственные деньги остроты прямо в открытый рот. Причём остроты будут на вкус лёгкими, низкокалорийными, безсолевыми, т.е. в полном соответствии с современной диетой.
Пит и Бетти сейчас были солидарны со зрительным залом, хотя и причисляли себя к семейству больших интеллектуалов. Им сейчас не хотелось закрученных, сложных острот юмориста. Питу и Бетти хотелось только одного: убрать из своей жизни куда-нибудь подальше депрессивную атмосферу их дома.
Ехидное занудство артиста, требующего от зрителя постоянной работы мозга, их не занимало. Они ожидали милого, непринуждённого спектакля, ограниченного лёгкими улыбочками, ну, в крайнем случае, одиночными, несильно напрягающими ухмылками.
Для полной ясности текста, сатирик меняющимися интонациями голоса указывал зрителям на места, где им полагалось смеяться. Но его требования были для зрителей утомительными и нахальными. Отсутствующая связь с залом, повсеместная зрительская лень и сплошная индифферентность приводили популярного автора в полное отчаянье.
Нет, зрительным залом он сегодня не владел. И со смехом у него ничего не получалось, однозначно. Все его напрасные старания рассмешить публику, напомнили Питу его детство и мамин завод, где старый, измазанный жиром и пылью электрический пресс пытался выдавить из отработанного жмыха еще какие-нибудь жалкие капли подсолнечного масла.
Редкий смешок, который раздавался то тут, то там в переполненном зале, подчёркивал всю тупость происходящего. Причину смеха в зале было трудно установить. То ли зрителя смешила чья-то нерасторопная жена, забывшая дома свой носовой платок, то ли сосед спереди раздражал кого-то своими чрезмерными габаритами. Во всяком случае, звуки, раздававшиеся иногда в зале, были непонятными и пугающими.
Публика после спектакля расходилась долго. Из-за большого скопления народа у выходов, возможность быстро покинуть зал была совсем ничтожной. Пит и Бетти, вместе с остальными зрителями, проторчали на одном месте целых пятнадцать минут.
Тогда, в общей сутолоке выходящих из зала, Пит тайком, очень осторожно посмотрел на свою супружницу Бетти, но ничего кроме ее печально опущенных губ так и не заметил. Ему показалось, что на её кислом выражении лица появились две новенькие морщинистые складочки, от которых ему захотелось горько расплакаться, прямо сейчас, тут же, на месте.

Судьба-проказница подбросила им для исцеления Бетти совсем другой случай, причем в самом неподходящем для этой цели месте.
Место это было скорбное, траурное. Чувства, которые должны испытывать там нормальные здравомыслящие люди, обычно серьёзны, а мысли - безутешны.
Потом Питу было крайне неловко рассказывать посторонним о случившемся, он как-то глупо и странновато выглядел перед людьми. Таких ситуаций обычно стыдятся. Неадекватное поведение в общественных местах для интеллигентных людей вообще-то нонсенс, потерянное достоинство, тяжелейший стресс.

Телефонный звонок разбудил Пита и Бетти в 5.30 утра, что уже не предвещало ничего хорошего. Вообще, такие ранние звонки приносят в дом одни неприятности. Они - предвестники чего-то серьёзного и страшного. Ощущение страха, заложенное в нас инстинктами, со сна проявляется особенно ярко, порождая порою такие бурные эмоции, что невольно рождается вопрос: - А настолько ли я интеллигентный человек, как думал о себе прежде?!
Телефонный звонок, раздавшийся рано утром в квартире Пита и Бетти, действительно нёс печальную весть. Всего каких-то шестьдесят минут назад умер их близкий родственник по линии Бетти. Дядя Иосиф был человеком немолодым, но уход любого близкого человека воспринимается болезненно.
После первых минут растерянности и непонимания, Пит и Бетти зафонтанировали воспоминаниями, приравнивая, примеривая, и даже переоценивая свою прожитую жизнь. Попутно задавали себе волнующий вопрос: - А не последний ли я человек (по возрасту) из оставшихся в живых?! Вот тут их ум начинал особенно активно вспоминать и подсчитывать, сравнивать и прикидывать.
Дядя Иосиф был действительно достойным и очень мудрым человеком, патриархом большого и почтенного рода. Достойные качества покойного усиливали в Пите и Бетти немедленное желание бросить все свои дела, и отправиться исполнять свой последний долг перед покойным.
Этот звонок отбросил в сторону одетое в льняной пододеяльник одеяло, прогнал недосмотренный утренний сон, подключая к работе еще недостаточно мощную энергию тела.
Дорога предстояла быть долгой, в другой конец города, и требовала тщательной подготовки. Она вызвала массу хлопот и возни в доме.
Собираясь, Пит бегал по дому, механически, как робот, что-то подбирая и запихивая в свою огромную спортивную сумку, одним глазом поглядывая за Бетти, которая со скорбным лицом готовила ранний завтрак. В его голове кружились всякие мысли, но одна из них была особо кощунственная. И была она о Бетти, причем с некоторым желчным ехидством: «Выражение лица Бетти - настоящая находка для сегодняшнего траура. И нам не придётся тратить средства и время на подбор аксессуаров. А главное, она всех нас прикроет своим траурным выражением лица, особенно тех, которые не знают, как правильно себя вести в подобных ситуациях».
Напоследок, он ещё раз мысленно дерзко съязвил: «Если фотографию моей Бетти поставить в рамочке рядом с фотографией усопшего дяди Иосифа, то она будет ему достойной конкуренткой в этом последнем бизнесе. И ленточка чёрная на рамке не нужна, рамка без неё обойдётся, и так всё ясно».
Подъезжая к красивому одноэтажному зданию, выложенному черным мрамором по всему периметру, Пит и Бетти сразу заметили гостеприимство его хозяев по открытым настежь дверям. Гостей ждали во всеоружии, и в этом ничего удивительного не было. Похоронный сервис работал в этом городе отлажено и качественно.
Невидимые глазу распорядители зала умело управляли процессами: одушевлёнными, и неодушевлёнными. Они прослеживали парковку подъезжающих машин и проверяли наличие правильного антуража, который должен был точно соответствовать традициям и религиозным обрядам усопшего, а также пожеланиям его многочисленной, восточной диаспоры.
Пит не сразу почувствовал в себе какую-то явную, но очень непонятную странность. Спустя полчаса пребывания в притихшем трауром зале, он понял, что видит всё здесь происходящее под непривычным, не принятым углом зрения. Мысли, которые рождались в его голове, пугали своей неадекватностью. Лицо эту неадекватность выдавало, выпуская из-под серых, сощуренных, очень близоруких глаз весёлые искорки-звёздочки, напрочь убивавшие траурность и камерность обстановки. Действительность воспринималась Питом очень искажённо, не так, как положено в приличном, консервативном обществе.
Позже, анализируя своё необычное состояние, Пит сделал вывод: его мозг поразила какая-то наглая, разухабистая бацилла, вызвавшая до неприличия радостные эмоции во всем организме. Ему постоянно хотелось смеяться, ёрничать и колко подшучивать над собравшимися. Желания эти были однозначно мерзкими, подлыми и опасными. Потому что в столь серьёзном месте нормальному, здравомыслящему человеку полагалось предаваться печали и слезам. А теперешние его желания загоняли тело и душу в бездну глупостей и несуразностей.
Ему стало казаться, происходящие с ним странности видят все. Опуская глаза вниз и упираясь ими в мраморный пол, он таким образом пытался укрыться от постороннего взгляда. За свои бесстыжие глаза он боялся больше всего. Сверкающие и весёлые, с наглой смешинкой, они портили здесь всё, так хорошо поставленное опытными работниками похоронных дел. Понятие о правдивых глазах, когда-то внушённое ему классиками литературы, которые приписывали им отображаемую зеркальность души, он, к сожалению, знал назубок. Страх, что они его подведут, был ему совершенно понятен.
Странным было другое - безудержная, нездоровая радость, заставляла его ум работать, прослеживать и оценивать происходящее в зале. Стыдясь, он ловил себя на мысли, что жадно, с явным эйфорическим возбуждением замечает только комические аспекты этой траурной процедуры.
Вдова, которая двадцать минут назад являлась центром траурного спектакля, постепенно стала уменьшаться в размерах, вытесняясь другими более яркими, комичными персонажами зала. Фоном спектаклю служила хоральная месса в исполнении профессиональных плакальщиц, громкость и сила скорби которых превышала всякие допустимые нормы приличия, уменьшая значимость безутешного горя прямых родственников.
Станиславский, очевидно, крикнул бы им своё бессмертное: - Не верю!!!
Каждый из присутствующих, подходя к портрету покойного дяди Иосифа, выражал искренние соболезнования рядом стоящим: вдове, детям, внукам - удивляясь скоропостижности случившегося. Им было очень обидно за покойного, который еще вчера благополучно удалил блокирующую катаракту, но увы никогда уже не сможет воспользоваться данными ему ястребиными возможностями, а вся основная радость достанется офтальмологам, успевшим на последнем дыхании дяди Иосифа урвать с его страховки приличную сумму.
К Питу, как к философу, заскочила ещё одна «утончённая» мысль, что ястребиное зрение, дарованное ему этими бизнесменами–офтальмологами, неожиданно помогло дяде Иосифу лучше рассмотреть окружающий мир, отчего он и захотел навсегда закрыть глаза. Ведь несовершенство мира убило не одного философа. Но эти подробности Пит похоронил в себе, не выказывая их остальным присутствующим, включая супружницу Бетти.
Инициативу на траурной процедуре (как и в своих семьях) держали в своих руках мужики.
Мужики приглашались на трибуну, с которой монотонно, без толики жизни говорили о покойном. Говорили и вспоминали о дяде Иосифе только хорошее по известному принципу – о покойнике либо хорошо, либо ничего. Слова были конечно хорошими, но уж больно длинными и казенными, хотя биография покойного была действительно мощной и достойной пера: прошёл через голодомор, Гулаг и репрессии, при этом сохранив себя человеком сильным и надёжным.
В речах постоянно повторялись необязательные подробности, но их нельзя было опустить, так как без них пропадала значимость выступающего. В зале соблюдалась тишина, хотя после каждого оратора Питу страшно хотелось аплодировать, как на партийных собраниях.
Сервис, разработанный акулами похоронного бизнеса, отпускался родственникам в их состоятельные руки строго в надлежащем комплекте, и во всём соблюдалась назначенная последовательность. Делалось всё со скрупулёзной тщательностью, и даже некоторой педантичностью. Гробовая тишина в зале была нарушена только единожды, когда распорядитель объявил время и место поминального ужина. Ужин должен был состояться после погребения, завершая комплексную траурную церемонию, и предполагаясь настоящим апофеозом похоронного действа.
Нескончаемый поток автомашин направлялся к месту погребения, долго кружа по гористой, петлеобразной местности. Затем последовали положенные формальные процедуры захоронения: с документами, с телом покойного, с долгими религиозными обрядами, дабы подготовить покойного к достойной встрече со Всевышним в надлежащей обряду кондиции.
Питу даже стало казаться, что этой траурной процедуре не будет конца, и прощание с покойным будет происходить до тех пор, пока они все не упадут замертво в свежевырытую могилу.
Приближались вечерние сумерки, растворяя собой последнее тепло уходящего дня. Внезапно поднявшийся ветер потихоньку подбирался к каждой косточке тела, стоящие над могилой люди заёжились.
Пит даже грешным делом позавидовал дяде Иосифу, лежащему сейчас в дорогом, навороченном гробу. Позавидовал его полному безразличию к происходящему. Но затем вовремя вспомнил о назначенном прощальном ужине, и вся его зависть к покойнику мгновенно улетучилась.
Когда гроб с телом покойного был уже опущен в могилу и засыпан землёй, народ, окоченевший, мучимый голодом, холодом и жаждой двинулся к выходу, передавая по цепочке большой портрет покойного в руки его законной вдовы. Из толпы, которая понуро выстраивалась в колонны, вдруг раздался голос главного распорядителя, который сообщил всем присутствующим последнюю, шокирующую новость дня:
- Дорогие, товарищи!!! Только что, по сотовому телефону, мы получили сообщение, что у одного из наших, у уважаемого всеми нами Леона Мордуховича, всего каких-то двадцать пять минут назад умер старший брат Марат, и всем нам завтра предстоит снова здесь встретиться. Да, на этом же самом кладбище, примерно в этот же час.
Пит очень боялся взглянуть на Бетти, но когда ему удалось это сделать тайком, украдкой, он был страшно удивлён. В обоих глазах на её разглаженном, без единой морщинки лице, сияли добрые огоньки, похожие на две маленькие звёздочки. А сам взгляд был выразительным и ясным как никогда.
Тут, рядом со свежевскопанной могилой покойного дяди Иосифа, Пит с облегчением и полным удовлетворением подумал, что его супружница Бетти, слава Богу, пошла на поправку.
Зейлар.

Отредактировано 11/13/07