21. Кушнир Елена, “Альманах старого Мура.”

«Знаю, Господи, что не в воле человека путь его, что не во власти идущего давать направление стопам своим»
Иеремия 10:23.

Криспин Уиллик был никудышным человеком. Мать считала его прирожденным бездельником, отец слюнтяем, а жена эгоистом.
Родители умерли, жена Молли ушла много лет назад, детей не было, поэтому сейчас он был полностью предоставлен самому себе во всем своем безделье, слюнтяйстве и эгоизме. Вот так-то вот.
Криспин работал сотрудником архива Публичной библиотеки, расположенной на нижнем этаже здания, с незапамятных времен оккупированного Историческим обществом. В архивах было сыро, как в склепе, и так же скучно. Блага цивилизации вроде климатических установок в библиотеке не наблюдались. Собственно говоря, само существование и библиотеки, и общества, и архивов казалось странным капризом городских властей, по непонятным причинам до сих пор не построивших на месте архаичного мастодонта ни торговый молл, ни закусочную, ни представительства какой-нибудь корпорации.
Впрочем, Криспин над этим вопросом не задумывался. Этот вопрос его не интересовал. Вопросы его вообще интересовали редко.
Криспин Уиллик вел, что называется, растительное существование. Каждое утро он вставал ровно в 7.00, варил себе кофе в старомодной турке (химический заменитель корицы, химический заменитель кориандра, без химического заменителя сахара), жарил яичницу, выкуривал сигарету и отправлялся на работу. Около часа дня он съедал свой ланч в столовой для сотрудников библиотеки, затем возвращался в архив, покидал его ровно в 17.00, по дороге домой покупал в супермаркете пиццу, ужинал, смотрел старые фильмы, умывался и ложился спать.
У Криспина Уиллика был единственный друг – Джереми Левин, менеджер по продажам крупной пивной корпорации. Джереми представлял собой антиидеал производителя пива: худой, сухой, желчный и подвижный. Он ненавидел пиво. Такова была его натура. Если бы Джереми работал на производителей кроватей, то спал бы на полу. Возможно, то была ненависть к работе вообще.
Криспина и Джереми объединяла любовь к старому кинематографу. В пятницу вечером они встречались и вместе шли в исторический бар “Касабланка”, стилизованный под старинный фильм с Хэмфри Богартом и Ингрид Бергман. В баре Джереми заказывал виски, то же делал и Криспин, в тайне любивший пиво, но не желавший огорчать товарища. Попивая напитки, они вели неспешную беседу о давно ушедших временах и великом кино. После этого Криспин отправлялся спать, а Джереми возвращался домой к жене и юному обаятельному лоботрясу Робби.
На выходных Криспин подолгу спал, читал, смотрел кино и ходил гулять в ближайший от дома парк, где выкуривал несколько сигарет, сидя на пластиковой скамейке. Поскольку курение в общественных местах было запрещено, ему постоянно приходилось платить штраф, вычисляемый в виде ежегодного налога из зарплаты. Так было удобнее, чем расплачиваться отдельно каждый месяц. Кроме того, он платил налог в Общество потенциальных раковых больных. Да, сигареты в их время стали недешевым удовольствием. Но никаких других удовольствий, помимо них да встреч с Джереми, у него не было, поэтому Криспин не жадничал и не жаловался.
Такова была жизнь Криспина Уиллика. Не лучше, но и не хуже, чем у других, пожалуй.
Между тем, приближалось невероятное, колоссальное, волнующее событие. Течение веков вело к смене тощих корявых цифр на несколько очаровательно круглых нулей в хронологии мира – близился Миллениум, обещающий стать просто волшебным. Обещания давало правительство, поэтому им никто не верил. Зато празднества – и какого празднества! – ждали все.
Чего только не планировалось! Весь мир должна была сотрясти волна невиданного и неслыханного веселья – массовые гулянья на площадях и элитные карнавалы в частных замках, безумные вечеринки в ночных клубах и костюмированные парады, зажигания елок, сжигания елок, ритуалы, богослужения, модные показы и модные полеты для желающих встретить Миллениум на борту космического корабля.
Человечество предвкушало загул и похмелье.
Один Криспин Уиллик плевать на все это хотел. И со Спасской, и с Эйфелевой, и с Пизанской, и с башни Биг-Бена, украшаемых к встрече праздника.
Каталогизация антикварных изданий “Альманахов старого Мура”, которые под страхом смерти доверило ему начальство архива, занимало его куда больше грядущего Миллениума, разбудив угасший интерес к работе. Подумать только, настоящие бумажные издания! Немало на свете нашлось бы коллекционеров, готовых ради обладания подобными на что угодно, от поджога библиотеки до убийства всех лондонских жителей.
Криспин наслаждался: приходить на работу и трепещущими пальцами перебирать бесценные страницы, надежно заламинированные в непроницаемую защиту, хранящую хрупкие листы от разрушительного воздействия времени, как хрустальный гроб красоту Белоснежки. Подносить их к лицу в попытках уловить отголосок волшебного бумажного аромата. Изучать их, благоговейно занося тексты в электронную память архива, страшась утерять единую драгоценную запятую. Закрывать глаза и воображать себя лондонцем образца 1899 года, сидящим перед камином в сюртуке и джинсах тех дней, смакующим настоящее янтарное пиво, а не ту дрянь, что гонит корпорация Джереми, и листающим страницы – ещё не пожелтевшие от времени, белые, как зубки Молли в тот день, когда он рассмешил её на той вечеринке и набрался смелости спросить, а что она делает завтра вечером…
Разве это не было во сто крат интереснее и лучше, чем какой-то дурацкий Миллениум?
В пятницу вечером они с Джереми, как всегда, сидели в “Касабланке” и обсуждали неприятную новость. Корпорация развлекательных заведений “Веселый Роджер” выкупила бар у нынешних владельцев и вскорости собиралась открыть на его месте один из своих обезличенных притонов.
- Что же тут будет? – тоскливо спросил Криспин, бросая заранее ностальгический взгляд на один из настенных плакатов, изображающих сцену из фильма - мужественный, мрачный Богарт в низко надвинутой на лоб шляпе сжимал в своих объятиях прекрасную Ингрид.
- Бордель, скорее всего, - уныло ответил Джереми. – Что они теперь открывают? Какое-нибудь разноцветное уродство под названием “Веселые титьки” или что-то вроде.
- Публичных домов в Лондоне больше, чем обычных, - мрачно сказал Криспин.
- Везде так, - Джереми философски пожал плечами.
Погруженные в невеселые мысли, друзья молча пили. В баре было тихо – мало кто теперь интересовался кинематографом прошедших эпох, разве что какой-нибудь юнец, желающий выпендриться перед сверстниками, мог затащить сюда свою девчонку. Сюда приходили эксцентрики, оригиналы, способные оценить красоту черно-белых лент, беспрестанно крутящихся на мониторе, отделанные под настоящее дерево барные стойки, негромкое журчание берущей за душу музыки, редчайшие изображения ушедших в вечность звезд – Джин Харлоу, Бэтти Дэвис, Кейт Бланшетт...
- Я читал, что она была замужем за принцем., - вздохнул Криспин, глядя на плакатную золотоволосую Ингрид. – Эх, встретить бы такую женщину! Да куда уж нам…
- За себя говори, - фыркнул Джереми. – Я бы такую не упустил, если б раньше встретил. А за принца не она вышла, а Одри Хепберн. Кстати, о женщинах. На встречу Миллениума к нам приезжает старая подруга Дженни из Бирмингема. Вдова.
- Нет, нет, нет и ещё раз нет, - решительно сказал Уиллик и грозно вгрызся зубами в свой бифштекс из синтезированного белка.
На встречу Нового года он никуда не собирался, лелея надежду спокойно порыться в Глобалнете на предмет упоминаний “Альманахов старого Мура”. Иногда мировая информационная сеть преподносила приятные сюрпризы.
Но отвертеться от приглашения не удалось: Джереми настаивал, Дженни уговаривала, а юный Робби, рассчитывающий на подарок, ныл. Сопротивляться этому трио было решительно невозможно, поэтому накануне встречи Миллениума Уиллик лег спать в крайнем раздражении. Вместо приятного одинокого досуга его ждал ужин к компании неизвестной старой подруги (наверняка с усами и толстой), опасные проказы юного Робби и чреватая неприятными происшествиями прогулка по Лондону, забитому толпами нетрезвых и буйных горожан.
- Культ Черного козла, между прочим, обещает ритуальные жертвоприношения, - мрачно сказал Криспин Уиллик самому себе и уснул.
И снился ему сон.
Во сне Криспин шел по парку недалеко от дома, направляясь к своей любимой скамейке, как вдруг увидел, что место занято. Ночь накрыла город тяжелым, непроницаемым плащом, и лишь выстроившиеся в причудливом порядке звезды неспокойно сновали по чернильному небу. Темнота поглотила парк, но человек, сидевший на скамейке, казался ярко освещенным. Приглядевшись, Криспин понял, что свет исходит от самого человека – белый, густой, почти физически ощутимый.
Он сидел неподвижно, и в воздухе перед ним парили книги – древние, в любой миг готовые рассыпаться мелкой бумажной пылью.
Криспин остановился, не решаясь шевельнуться. Белый человек пугал и притягивал. Затем Криспин стал завороженно разглядывать книги: лица их потертых обложек были обезображены старинными сургучными печатями, на каждой из которых выделялся таинственный символ.
Внезапно он ощутил движение звезд и поднял глаза к небу, где танцевали наливавшиеся беспокойной тяжестью светила – белое, кроваво-красное, зеленое…
Звезды, казалось, были привязаны к небу за ненадежные тонкие ниточки. “Что будет, если они оборвутся?”- тревожно подумал Уиллик и в страхе опустил голову.
Внезапно книги, парящие перед человеком, задергались, как звезды, ожили, внутри них вспыхнул огонь, печати треснули, оплавились, жар дохнул Криспину в лицо, он вздрогнул, охнул и…
Дрожа, проснулся, напуганный сильнее, чем когда-либо в жизни.
Потный, с колотящимся о барабанные перепонки сердцем, Уиллик сел в кровати, опираясь на подушки. В голове был неприятный туман, словно все ещё подпитываемый огненным жаром из сновидения. Но Криспин был человеком флегматичным, здравомыслящим и совершенно не склонным к верам в мистификации. Пророчества, ясновиденье и прочая ерунда вызывали у него презрение. Поэтому он встал, направился в ванную, умылся холодной водой и попил из крана. Оглушающе отвратительный вкус водопроводной воды, отдающей сразу всеми химикалиями на свете, окончательно разбудил его и вернул к реальной жизни.
- Чушь, - строго сказал Уиллик своему отражению в зеркале. – Чушь и бред. Проклятый Миллениум со своей глупой суетой. Вот так-то вот.
Утром Криспин Уиллик почти не помнил своего кошмарного сна.
День он провел в свое удовольствие – рылся в Глобалнете и пересматривал “Как украсть миллион” с Одри Хепберн.
- Пожалуй, Джереми прав, - решил он после просмотра. – Это она вышла за принца.
В знак протеста против Джереми, он выпил пива, задаваясь вопросом, действительно ли англичанин образца 1899 года мог носить джинсы, чудовищно не сочетающиеся с сюртуком и широкополой шляпой с перьями, как то утверждали историки моды в прочитанной им недавно статье.
Вечером при полном параде и с пакетом подарков для семейства Левин он направился в гости.
Город сходил с ума. Музыка, вопли, убийственный шум транспорта, петарды, салюты, песнопения и жизнерадостный смех, изредка перемежаемый звуками криминальных разборок.
Криспин мученически скривился. Он не желал никуда идти, а желал остаться дома и смотреть кино, сидя в халате, запачканным соусом от пиццы “маринаре”.
Идти, однако, было надо. Поскольку такси в ночь встречи Миллениума стоило колоссальных денег, а все воздушные трассы были переполнены, Криспин решил прогуляться пешком, благо, дом Джерри располагался в паре соседних кварталов.
Он направился в парк, отчего-то тихий и безлюдный.
На любимой скамейке Криспина сидел светящийся белый человек, перед которым парила в воздухе толстая книга.
Сердце Криспина упало и провалилось куда-то вниз, к ногам, которые какой-то злой шутник набил ватой, в горле образовался комок размером с Гренландию. Пакет с подарками упал из стремительно увлажнившихся рук, театрально грохнув о землю.
Человек медленно обернулся к Уиллику и приветливо махнул рукой.
- С новым тысячелетием! – сказал белый незнакомец.
Криспин сделал глубокий вдох, затем ещё один и, наконец, немного успокоился. Картина прояснилась: на скамейке восседало вовсе не таинственное белое явление из мира пугающих чудес, а обычный человек с ещё не старым лицом, хоть и с длинными грязно-седыми волосами. На нем был белый халат врача или больного. Книгу – не древнюю бумажную, а обычную, старомодную пластиковую – он держал на вытянутых руках под самым носом, чтобы лучше читалось в блеклом фонарном свете.
- Где вы пропадали? – строго спросил человек и опустил книгу на колени. – Я вас уже давно дожидаюсь.
- Меня? – удивился Криспин Уиллик. – Но я вас не знаю.
- Я вас тоже, - сообщил человек. – Дайте сигаретку.
Недоумевающий Уиллик поднял свой пакет, подошел в скамейке, поставил пакет, долго рылся в карманах трясущимися руками, залез в пакет, вылез из пакета, отыскал пачку в кармане пальто, достал сигарету, зажег её с третьей попытки и закурил.
- А мне? – обиженно спросил белый незнакомец.
Криспин извинился и протянул сигарету. Незнакомец затянулся и некоторое время курил с наслаждением, не глядя на Уиллика.
- В больнице, - сказал незнакомец, – мне не разрешают курить.
- Вы больны?
- О, да, - равнодушно сказал он. - Меня содержат в больнице святого Кевина Митника. Дурдом, - пояснил он, но Криспин Уиллик и так знал, что это за место.
Беспокойство вновь усилилось. Перед ним сидел пациент психиатрической лечебницы, возможно, опасный маньяк, сбежавший из-под надзора.
- Как же вас выпустили? – осторожно спросил Криспин.
- Моя семья очень богата, поэтому раз в год они дают администрации крупную взятку, и меня выпускают. Обычно это делается в мой день рожденья, но в этом году, - он таинственно понизил голос, - Миллениум. Вы понимаете?
- Ну, э, да, - промямлил Криспин.
Он не знал, что говорить.
- Через пятьдесят лет сумасшедших будут убивать, - грустно сказал незнакомец. – В комиссии по установлению вменяемости будут сидеть бесы. Правда, никаких рогов вы не увидите.
- Знаете, я, пожалуй, пойду, - неуверенно сказал Уиллик.
- Постойте, как это! – возмутился человек. – Я же должен поговорить с вами!
- О чем? Вы же сами сказали, что мы не знакомы.
- О звездах, о книгах, - человек сделал неопределенный жест рукой. – Вы ведь знаете.
Криспин опустил глаза. Книга, которую читал незнакомец, оказалась детской Библией в картинках. На обложке красовался Иисус – чернокожая полная дама в развевающихся белых одеждах. “Церкви феминисток”, - отрешенно подумал Криспин.
- Ну, с Новым годом, - он схватился за пакет, как за тесемку спасательного жилета, и аккуратно отступил назад.
- Сегодня ночью вам снился сон. Про белого человека, танцующие звезды и горящие книги, - торопливо заговорил незнакомец. – Мне дали знак, сказали, чтобы я поговорил с вами, предупредил…
- Откуда, откуда вы знаете? – задохнулся Уиллик. – Про сон и белого человека?
Незнакомец нетерпеливо махнул рукой.
- Это не важно! Важно другое. Понимаете, вы должны понять, что скоро все изменится! И вы, именно вы, а никто другой должен будет вести людей, - от возбуждения он заговорил, сбиваясь, вскочил с места, его детская Библия упала на землю чернокожей дамой-Иисусом вниз. – Вы поймете раньше других!
Он стоял с совершенно безумным видом, махал руками, как нелепая птица, и что-то говорил, говорил, говорил, но Уиллик не слышал и не понимал, о чем же тот пытается ему толковать.
Страшно хотелось выпить, тяжелый пакет оттягивал руки, но снова ставить его на скамейку Уиллик не хотел. Пакет вдруг сделался необыкновенно важен. Чем-то вроде связи между нормальным миром и психопатическими незнакомцами с горящими книгами.
- Стойте, стойте! – наконец воскликнул Криспин. – Я не знаю, откуда вам известно про мой сон, но я абсолютно не понимаю, о чем вы тут болтаете! Думаю, будет лучше связаться с вашей семьей или с больницей, чтобы они забрали вас назад. По-моему, вы совершенно не в себе.
Его слова, кажется, отрезвили безумца. Он прекратил таращиться на Уиллика, отступил, оправил свой белый халат и уселся на скамейку, заложив ногу за ногу.
- Дайте ещё сигарету, - сказал он.
Его голос был совершенно спокоен.
Уиллик опасливо передал ему пачку и зажигалку.
Сумасшедший закурил и вернул сигареты, поблагодарив Криспина. Некоторое время он молчал, затем заговорил снова, произнося слова четко и ясно, глядя куда-то прямо перед собой, словно читал в темноте видимый лишь ему текст, написанный на плотном листе ночного воздуха.
- В “Альманахе старого Мура” за 1913 год некая прорицательница мадам де Тэб, урожденная Антуанетта Саво, известная гадалка по руке, сделала предсказание о грядущей войне, вошедшей в историю как Первая мировая война, - произнес он совершенно академическим тоном. – Это предсказание возымело некоторые последствия политического характера, в результате которых “Альманах”, выходивший в Британской империи с 1750 года как ежегодный сборник астрологических прогнозов и прорицаний, был закрыт правительством в 1914 году. Однако к тому моменту в издательстве уже был готов тираж нового издания за будущий, 1915 год, так и не вышедший в свет. В этом номере “Альманаха” содержалось предсказание, сделанное неким человеком по имени Джон. Тираж был не только полностью изъят у издателей, но и уничтожен до последнего экземпляра.
Он остановился и взглянул на Уиллика. Его глаза горели тем же огнем, что и книги из сновидения Криспина.
- Вы должны отыскать сохранившийся экземпляр и узнать предсказание, - мягко сказал он, глядя на похолодевшего Уиллика.
- Зачем? – прошептал тот.
Незнакомец отвернулся.
- Темнота сей книги не препятствует удивляться ей. И если я не все в ней понимаю, то лишь по моей неспособности. Я не могу быть судьей истин, в ней заключающихся, и измерять их скудостью моего ума, - тихо сказал он. – Люди потеряли книгу Откровения и будут не готовы. Вы должны помочь.
Где-то поблизости взорвалась то ли петарда, то ли бомба. Небо озарил фейерверк ало-золотых искр.
- Мне пора, - сказал незнакомец.
Он встал и поежился.
- Будет зима. Долгая, - почему-то добавил он.
- Кто вы? – спросил Уиллик.
- Пациент из больницы святого Митника. Я же вам уже говорил, - незнакомец удивленно посмотрел на Криспина. – У вас что, память плохая?
Криспин почесал нос.
- Значит, вы понимаете, что вы сумасшедший? – уточнил он.
- Разумеется, - незнакомец равнодушно пожал плечами. – Я сумасшедший, поэтому иногда говорю очень мудрые вещи. Чего о большинстве людей не скажешь.
Грянул новый залп фейерверка.
Безумец посмотрел на небо.

- Вы никогда не размышляли над тем, что станут думать люди, когда им скажут, что они живут во времена Апокалипсиса? – задумчиво сказал незнакомец. – Ведь все считают, что с ними такого произойти не может.
Он засунул руки в карманы своего белого халата и, не прощаясь, пошел вниз по улице.
Уиллик ещё некоторое время постоял в парке, затем подхватил свой пакет и пошел к Левиным.
Его встретила Дженни, осыпавшая Криспина за опоздание градом упреков.
В комнате за праздничным столом сидел Джереми, юный Робби в блестящем колпачке и Ингрид Бергман. Старше лет на двадцать, полнее и с каштановыми волосами, но это определенно была она из фильма “Касабланка”.
- О, - сказал Криспин, а потом, немного подумав, добавил ещё, - О.
- Знакомьтесь, это Аликс, подруга Дженни, - хихикая, сказал Джерри. – Из Бирмингема.
Дженни смотрела на подругу с такой гордостью, будто сама её слепила или нарисовала.
“Сводники”, - довольно подумал Криспин.
А потом сели ужинать, пить шампанское, смеяться и болтать. После отправились гулять.
Они шли по сумасшедшему Лондону, встречавшему Миллениум, и, сжимая тонкую ручку Аликс в красной перчатке, Криспин думал о том, что люди не верят тому, что у них на виду. Просто потому, что с ними такого произойти не может.
“Возможно, кто-то из них поверит утерянному тиражу “Альманаха старого Мура”. А, возможно, и нет”, - думал он, гордясь возложенной на него миссией и одновременно – страшно пугаясь, потому что кто знает, что ещё предстоит ему и всем нам.
Только сейчас – Криспин посмотрел на улыбающуюся Аликс и ещё крепче сжал её руку – это не имеет никакого значения.
Правда – не имеет.

Конец.