86. Татьяна Томах «Алёнушка и медведь»

– А дедушка мой в медведя умеет оборачиваться, – сообщила Аленка, вплетая ромашку в венок.
– А поглядеть? – спросил Сашка.
Девочка отвлеклась от венка, посмотрела укоризненно:
– Разве в городе можно? Вот если бы в лесу… – Аленка вздохнула и наклонила голову, выбирая новый цветок. Толстая коса соскользнула с плеча; кончики синей ленты, обвивавшей светлые волосы, перепутались с зелеными стеблями.
Ваня, устроившись в углу беседки, заворожено смотрел на девочку, с приездом которой столько всего во дворе изменилось. Игры новые. Посиделки в избушке, где раньше только малышня в свои глупые домики играла. А сейчас вон даже Сашка, первый задира, сидит и внимательно слушает девчонкины выдумки.
– А мамка моя в птицу умела, – ловкие Аленкины руки доплетали венок, увязывали рассыпающиеся стебельки тонкой травинкой. – В птицу – сложнее всего. Надо сперва эту птицу придумать. Потом перо найти. Потом выучиться не бояться летать. Иначе уже в самый первый раз разбиться можно…
Сумерки густели, подступали потихоньку со всех сторон, превращали качели, горку, скамейки в чудных зверей из Аленкиных историй. В беседке – сказочном бревенчатом домике на краю детской площадки – стало совсем темно.
– А дед Егор, правда, на медведя похож, – прошептал Сашка в самое ухо. Ваня вздрогнул, отвел взгляд от Аленки и едва не закричал от ужаса – куст сирени возле беседки показался ему огромным, вставшим на дыбы медведем…

*
…В беседке на краю детской площадки стало совсем темно. Теперь даже не надо было закрывать глаза, чтобы представить такой же августовский вечер двадцать лет назад. Притихших ребят и мягкий Аленкин голос, рассказывающий чудные сказки… Только сирень срубили, да, наверное, теперь и не увидел бы Иван в перепутавшихся ветках страшного медведя… Взрослым глазам не разглядеть того, что видно детским. Близорукими они становятся, что ли? Мелочи бестолковые умеют рассмотреть, а целое – уже нет. И рассыпается мир на кусочки, как разбитая мозаика; вроде и красиво, и блестит – а прежнего смысла и цельности не понять…
«Вот и я, – подумал Иван, – кусочки перебирал, а главное – забыл…»
– Прости меня, Аленка, а? – сказал он в сумерки старенькой детской беседки. Будто Аленка могла его услышать…

*
Дед Егор был, вправду, похож на медведя. Широкие плечи под собственной тяжестью сутулятся, кулаки могучие, как звериные лапы, походка тяжела и чуть косолапа. Только глаза под густыми насупленными бровями – не звериные, дикими блестящими бусинами – а ясные, человечьи. Ярко-синие. Как у Аленки.
– Привет, деда. – Аленка потянула Ваню за руку. Сказала серьезно: – А это – мой братец Иванушка.
– Угу, – буркнул дед, цепко оглядывая мальчика. Добавил непонятно: – Нашла, стало быть?
– Нашла, – весело согласилась Аленка.

*
После переезда в другой район жизнь покатилась сама собой, будто и не задевая Ивана. Поступил в институт, учился, потом работал. В выходные ездили с офисной компанией на природу – шашлыки, озеро, волейбол. Директор такие выезды одобрял – укрепление корпоративного духа. Там и обратила внимание на Ивана темноглазая шустрая Маринка. Оказалась она девушкой целеустремленной и настойчивой. И симпатичной. Иван особо не сопротивлялся. «Директорская дочка, – шепнули ему. – Повезло». «А почему бы нет?» – подумал он. «Жениться бы тебе, сынок», – уже который год горестно вздыхала мама, поглаживая седеющие Ванюшины виски. Она-то знала, чего не хватает сыночку для полного счастья. Ведь и умный, и собой хорош, и зарабатывает – а все неприкаянный. В тридцать-то лет. Ни жены, ни детей. Мариночку мама с удовольствием одобрила.
На свою свадьбу он смотрел как со стороны. То на месте жениха, рядом с Мариной, кто-то другой мерещился… то вместе невесты – девушка с длинной косой, на повзрослевшую Аленку похожая…
После свадьбы они переехали в новую квартиру – подарок тестя. Иван пошел на повышение. Сотрудники льстиво улыбались и перешептывались за спиной. А ему было все равно. Как и не про него говорили. Все чаще казалось, что это не его жизнь, а чья-то чужая, которую он по ошибке проживает. Одел случайно чужой костюм – и неуютно в нем: тесно, в плечах жмет, воротничок горло душит, не повернуться и не вздохнуть… А все вокруг ахают – что за костюмчик, да как вам идет, Иван Александрыч, и цвет к лицу, и фирма… А ему больше всего этот костюм к черту выкинуть хочется – да вдохнуть полной грудью… а нельзя, один костюмчик, другого никто не предлагает…

*
Аленкины руки были ловкими и чуткими – перебирали стебельки, поглаживали пушистые желтые цветки, извинялись за сломанные веточки.
– А это что?
– Зверобой. Я же тебе рассказывала, Ванечка. Дай-ка корзинку.
– Ален, а что твой дед в лес не ездит?
– Ну, понимаешь… Дедушка говорит – это не Тот лес. А как в Тот попасть, он дорогу потерял. Старый стал, нюх не слышит, глаза не видят. Теперь пока я сама не научусь… Мы почему в ваш дом переехали – дедушка говорит, здесь Тот лес ближе, проще дорогу найти.
– Это в центре-то города лес ближе?
Ваня смотрел, улыбаясь, в ясные Аленкины глаза, где отражалось солнце, и было ему тепло и светло под этим солнцем. И верилось в волшебный лес и добрых оборотней-медведей. Во все Аленкины сказки, в которые вроде уже и смешно верить в шестнадцать-то лет…
– Ванечка, ты беспамятный какой-то, – сердилась Аленка. – Я ведь говорила, дорогу откуда угодно можно найти. Птицы вот по воздуху умеют…
– Это у тебя потому уже две недели белое перо в косе? Как у индейца?
– Сам ты индеец, братец Иванушка…
– Да какой я тебе братец…
Теплые Аленкины ладошки пахли терпкими желтыми цветами, а губы – сладкой лесной земляникой…

*
…А в последнее время стало совсем невыносимо. Воротник-удавка чужого костюма сжимался все сильнее – и надо было либо задохнуться и жить дальше беспамятным мертвецом, либо…
Сны снились тревожные. То будто прилетела к запертому окну белая птица и стучит в стекло – пусти, мол. А Ивану не пошевелиться – тело тяжестью налилось, не слушается. Будто он уже умер. Но непонятно, почему тогда он может видеть, и почему так душно и хочется это проклятое окно разбить. И не птицу в затхлость дома пустить, а самому туда – к птице…
А утром открыл окно на кухне, а на подоконнике снаружи – белое перо. Потянулся ухватить, а его из неловких пальцев ветром вырвало…
Еще снилось, что он забирается на подоконник, а в руке – то самое перо, что наяву не смог удержать. То самое, что Аленка в своей косе носила. Он сжимает это перо и вспоминает Аленкины слова. Мол, для того, чтоб в птицу превратиться, нужно сперва ее придумать. Потом перо найти. А потом самое главное и сложное – научиться не бояться летать. И понимает, что если он сейчас шагнет вниз с подоконника, так и не сумев поверить в свои крылья – тогда разобьется. А если не шагнет – никогда не сумеет превратиться в птицу. Иван стоял, вцепившись дрожащими пальцами в хлипкую раму окна, и никак не мог решиться. Ни вперед шагнуть, ни с подоконника слезть – обратно, в комнатную духоту.

После таких снов он долго не спал. Сидел на кухне, смотрел в темное окно.
Однажды пришла Маринка. Постояла рядом. Потом спросила с глухой ненавистью:
– Ну, кто она? Кто?! С кем ты мне изменяешь?
Иван сперва не понял. Потом ответил бесцветно:
– Да никого сейчас нет, Марин. Она погибла пятнадцать лет назад.

*
Аленкино лицо было по-прежнему красивым, только слишком бледным. А под затылком расплывалось темное пятно, пропитывая темно-алым толстую золотистую косу и белое перо, запутавшееся в волосах…
Ваню к ней не пустили. Удержали соседи, испуганные его безмолвной истерикой и опустевшим взглядом. Он слышал, будто со стороны, обрывки перешептываний: «С самой крыши… девятый этаж – не шутка… несчастная любовь… дуры-девочки, из-за каких-то мерзавцев…»
«Сами вы дуры, – хотел крикнуть Ваня – она в птицу хотела… и если бы не испугалась, она могла… правда, дед Егор?» Но так и не смог сказать ни слова.
А когда дед Егор, стоявший возле мертвой внучки на коленях, поднял взгляд и посмотрел на столпившихся людей, те притихли. И только тетя Аня ахнула придушенно: «Спятил…»

*
Иван вздохнул, разжал стиснутые пальцы. Открыл глаза. Не хлипкая оконная рама была в руках – а край лавочки в детской беседке. Надо же, двадцать лет – а смешная избушка еще цела. Может, это Аленка заколдовала ее своими сказками? Иван улыбнулся. Дышалось – впервые за много лет – легко. Будто он все-таки поверил в то, что умеет летать, и шагнул с подоконника. И теперь летит между небом и землей, между прошлым и будущим – летит сильной белокрылой птицей. «Спасибо, Аленка», – сказал он светлокосой девчонке, плетущей венок в сумерках беседки…
– Ты чего, парень, сам с собой болтаешь?
– Привет, дед Егор! – узнал Иван. Рассмеялся. – День какой сегодня хороший!
– Неужто?
– Точно. Я ведь сегодня живой. Первый раз за много лет. Я от жены ушел, дед Егор. Давно надо было. И ей без меня лучше будет. И с работы уволился – да теперь меня б и так оттуда… У меня теперь ничего нет. И идти некуда. А мне хорошо. Как птице, которая наконец на волю из клетки…
– Ну, гм… Птице-то тоже дом надобен. Не клетка, а дом. Чуешь разницу, внучек Иванушка, а? Ну-ка, пойдем.
Дед Егор почти не изменился. Только могучие плечи ссутулились сильнее, да походка стала тяжелее.
– Пособи-ка, – он сунул в руки Ивану авоську, где сверкал изморозью блестящий брикет крем-брюле. Аленкино любимое.
Иван смотрел, как дед возится с ключами, и ждал, когда распахнется дверь. Обыкновенная, обитая дерматином дверь городской квартиры. И запахнет хвоей и сушеными травами. И можно будет шагнуть внутрь сказочной избушки. И увидеть из окошек с резными ставнями Тот лес, который нашла Аленка, научившись превращаться в птицу. Там живут рыжие белки, которые по вечерам забегают поболтать на чай пирогами; ночью сердито ухает старик-леший, мучаясь ревматизмом; а прямо от окошка начинается звериная тропка с огромными медвежьими следами. А навстречу гостям обернется повзрослевшая Аленка:
– Здравствуй, братец Иванушка. Что ж ты так долго шел?

Он стоял на пороге этой самой обыкновенной двери – так, как стоял в своем сне на подоконнике, балансируя между страхом смерти, верой в невозможное и желанием лететь…