Нелюбовь

Нелюбовь похожа на хроническую болезнь, от которой нет лекарства. Она врастает в тебя намертво, въедается в каждую клеточку твоего измученного тела – и заражает собою всю твою жизнь вообще, так что радикальное хирургическое вмешательство становится невозможным. Можно залечить, притупить, купировать пораженный участок коньяком или заменителями любви – на какое-то время, но вылечиться насовсем не представляется возможным. Хотя… какой к черту участок? Когда вот она – вся здесь, в каждой щели, в каждом миллиметре пространства, в каждом звуке. Она больше тебя, эта великая вселенская нелюбовь, и ты пропитан ею насквозь – несешь ее в себе по жизни и заражаешь все вокруг.
…Митя выбивал картоны кулаком, а холсты вспарывал острым ножом – потому что торопился, очень торопился: Лиза ждала. И времени на то, чтобы аккуратно вытащить гвозди совсем не было.
…Она позвонила и пролепетала в трубку:
-- Попросите, пожалуйста…
На то, чтобы произнести четыре буквы его имени сил – или чего там? – у нее не хватило. Что не помешало ему на следующие сорок минут превратиться в полное собрание междометий великого и могучего русского языка. Он ходил по комнате, хмуро глядя в пол, и говорил в трубку «ааа…», «ммм…», «ну…», «ну да…», «хм…», «эхх…», «ох!..» и так далее.
Смотреть на это было невыносимо, но демонстративно выйти из комнаты я тоже не могла – не хватило ни сил, ни духу.
Ему было неловко. Он не поглядывал на меня искоса, пытаясь определить реакцию, не смотрел просительно-извинительно, хотя наверняка понимал, что извинения были бы уместны. Только один раз поднял глаза, столкнулся с моим взглядом – словно бы проверил, делает ли больно. Убедился, что да, делает, и снова потупился.
То, что происходило в трубке, было много важнее того, что было здесь.
…А потом положил трубку и стал собирать свои вещи. Их было немного: пара рубашек, свитер, джинсы, несколько книжек, блокнот, бритвенный прибор -- он просто покидал их в сумку. Картин было гораздо больше, и они совершенно точно не умещались в багажник его машины. И тогда он стал выбивать картоны и вырезать холсты из рам. Мы оба понимали, что сюда он больше не вернется.
-- Так что там стряслось? – спросила я его, чтобы помочь сгладить неловкость ситуации.
-- Да ничего особенного, -- с готовностью стал рассказывать он, -- Ровно то, что я и говорил, когда приехал. Он ее бросил. Мой прогноз был точен – не больше месяца.
«Мой тоже», -- подумала я.
-- Нет! Ты понимаешь, а теперь она звонит мне! Мне! Когда все было нормально -- не скажу хорошо, потому что хорошо у нее с ним в принципе быть не может, она молчала. Она не звонила. И даже когда звонил я, то у нее всегда не было времени. Я всегда был некстати, неуместен. Она говорила, что Саша нервничает и ревнует, когда я звоню. Нет, конечно же, он не запрещал! Разве мог он опуститься до запрета?! Но я просто кожей чувствовал, что она хочет, чтобы я повесил трубку.
-- Митя, Лиза всегда была такой… Она всегда любила Сашу…
-- Ну да, я знаю! Знаю! Но тогда зачем ей я? Ну зачем?!
-- У нее больше нет никого…
-- Да! Никого! Никого, кто бы ее любил. И именно поэтому она мне – мне! -- рассказывала, как он бывает жесток, как невнимателен, что у них проблемы… и в сексе тоже… Знаешь, я могу написать историю их семьи!
Он засмеялся и так неловко ударил по картону, что одна из створок рамы раскололась пополам.
-- А зачем ты слушал? Ты мог не слушать…
Он безвольно опустил руки и с тоской посмотрел в окно. На заснеженной лужайке перед домом стояла снежная скульптура – пару дней назад Митя в шутку вылепил что-то вроде роденовского «Мыслителя». Сейчас на голове у снежного мужика сидела какая-то птица и что-то методично склевывала.
-- Да, наверное мог… Но я не мог ее перебить. Ей действительно было некому сказать. Я надеялся, что она сама… сама перестанет…
Это уже была ложь. Ни на что он не надеялся. Просто хотел быть рядом – любой ценой. Только цена оказалась слишком высока для него.
Он что-то продолжал говорить – про Лизу, про Сашу, про то, что Саша ее не любит. И что даже если бы он с ней остался, то она все равно не была бы с ним счастлива. И что он попробует ее вылечить от него – в последний раз.
-- Это не любовь! Понимаешь? Не любовь.
Да, это была нелюбовь. Это была она самая – великая Нелюбовь – с пустыми глазницами рам, из которых выдраны картоны и холсты, с неряшливой стопкой паспарту в углу, и черной маленькой птицей, склевывающей снежный мозг у снежного мыслителя. Это была какая-то всеобщая нелюбовь, какой-то бесконечный замкнутый круг -- Саша не любил Лизу, Лиза не любила Митю, Митя не любил меня…
-- Так, -- сказал Митя с тяжелым вздохом, оглядел внимательно комнату, проверяя, не забыл ли что, все ли упаковал, -- Ну, пожалуй, все.
Повернулся ко мне и сказал с теплой благодарной улыбкой:
-- Спасибо тебе.
Он легко закинул сумку на плечо, взял коробку с картонами и холстами.
Я неопределенно кивнула и пошла его провожать.
….Я лежала на диване в гостиной, куталась в плед и смотрела на затухающий огонь камина – дрова кончились, но вставать, идти на улицу, чтобы набрать еще было лень. Я думала о том, что есть странная закономерность в происхождении нелюбви. Мы всегда выбираем ее, именно ее – нелюбовь – из трусости, из банальной трусости, хотя мотив всегда позитивен. Мы находим этому своему выбору красивое и благородное объяснение – как правило, приносим себя в жертву кому-либо или чему-либо, а на самом деле просто боимся любви. В нелюбви все известно заранее, и, главное, рассчитывать в общем-то с самого начала не на что, так что в неудаче можно не винить себя – оправдание уже готово. Мы ведь знали, что нас не любят, просто надеялись – на чудо. Которое, как обычно, не случилось.
А любовь, как и творчество, -- процесс с заранее неизвестным результатом. И если вдруг не получится, то всю ответственность придется взять на себя.

2005